второстепенного образа старого политкаторжанина и довольно-таки резко заговорил, что знает таких людей не понаслышке, и они совсем другие. Потом тон его совершенно изменился — начался перечень достоинств, и все свелось к тому, что фильм хороший и нужный. vВ заключение Сталин хотел поблагодарить режиссера. Все присутствующие завертели головами — режиссер, весьма известный и уважаемый, тоже был приглашен на просмотр. Но оказалось, что режиссера нет на месте. И вообще нет в зале. Он исчез. А ведь никто не входил и не выходил. Как же мог человек бесследно пропасть? Стали заглядывать под кресла и обнаружили режиссера между рядами в глубоком обмороке. Он потерял сознание, как только Сталин начал скептически говорить о старом политкаторжанине, и дальнейшего уже не слышал. Сталин был несколько смущен, раздосадован и просил больше режиссеров на такие просмотры не приглашать. Так что «Молодую гвардию» смотрели без Герасимова.

О дальнейшем однажды рассказал мне сам Сергей Аполлинариевич в присутствии Людмилы Федоровны Макаровой.

«Вызвал меня Большаков (министр кинематографии СССР):
— Мы, кажется, того... погорели. Картину не приняли.
— Кто не принял?
— Сам. Значит, Сталин.
— Он ненавидит все, где о смерти, а у тебя первая серия кончается казнью шахтеров.
— Зачем показали одну серию? Я же просил не показывать... Почему не объяснили, что работа не завершена?
— Ну возьми и объясни. Вот вертушка — звони.
И тут — черная магия! — звонок: Поскребышев (помощник И. В. Сталина).
— Где Фадеев?
Я подсказал: в Ленинграде.
— Где Герасимов?
— Здесь.
— На сегодня назначено обсуждение картины Политбюро. Прибыть к десяти вечера».

В разговор включилась Людмила Федоровна: «Пришел Сережа, тихий, спокойный:
— Люся, меня вызывает Сталин.
Я обмерла. А Тамары в Москве нет.
— Сереженька, как же?
— Ничего, Люся, ничего.
Обняла его, перекрестила. Есть не стал. Взял со стола книгу «Молодая гвардия». И пошел на автобус. Головку вот так набок наклонил и пошел. Я с балкона смотрела».
И снова — Герасимов:
«Все происходило в рабочем кабинете Сталина — из него был вход в сталинскую квартиру. Здесь собирались иногда совещания Политбюро в самом узком составе.

Сталин предложил мне сесть рядом с собой — по другую сторону сидел Берия. Напротив — Молотов, как всегда доброжелательный.
Начал Сталин:
— Мы всегда знали Герасимова как человека, обладающего чувством партийности и чувством меры. На этот раз чувство меры ему изменило.

Далее был высказан ряд претензий. Они сводились к следующему. Во-первых, коммунисты показаны поверженными и беспомощными.

— О чем они говорят? «Если бы не Сталин, где бы мы были?» А, собственно, где они находятся — в тюрьме! И дальше: «У нас было бы, как в Китае». А в Китае — освободительная война. Чему такие коммунисты могут научить?

Во-вторых, неправильно показана эвакуация:

— Что это за бегство? Наши заводы, наши люди эвакуировались организованно и планомерно. Откуда такие факты? Это историческая неправда.

В-третьих, фильм растянут. Тут я перебил:

— Это роман — любимый и читаемый; он стал настольной книгой. Надо следовать роману, а значит, нужны две серии.

Сталин усомнился в популярности романа. Он к роману остался равнодушен, высказывался о нем с долей иронии:

— Того гляди, начнут говорить, что это любимый роман Сталина.
(Так действительно говорили, когда роман получил Сталинскую премию.)

—Не надо абсолютизировать роман Фадеева. Художник кино должен создавать самостоятельное произведение, — закончил Сталин.

Резюме докладывал Молотов:
— Общее мнение таково: не освещена роль партийной организации в борьбе с захватчиками. Вместо этого чрезвычайно подробно показана паника и неорганизованность, предшествующая приходу немцев. Такой фильм выпускать нельзя.

Собственно тут впервые были сформулированы те претензии, которые вскоре были предъявлены к самому роману. Я подвел Фадеева! Его роман, в сущности, поэма, читался на одном дыхании и воспринимался, как песня, баллада. Никому и в голову не пришло подвергнуть его ревизии — таков был эмоциональный накал, такова магия повествования. По жанру это совершенно необыкновенное произведение: эпическое и вместе с тем абсолютно документальное. А моя бытописательская манера сразу же обнаружила суть всего происходящего тогда в Краснодоне: сопротивление врагу организовали комсомольцы, мальчишки и девчонки».

«Это не совсем так, — подумала я. — Деятельность партийного подполья Краснодона началась с провала. Вот почему старшие действовали с величайшей осторожностью — но действовали! Их рекомендации принимались комсомольцами неукоснительно. Но многие операции ребята действительно разработали сами, проводя их с замечательной дерзостью и находчивостью». Хоть и чесался язычок, но я промолчала, чтобы не прерывать нить герасимовского повествования.

«Молотов от имени Политбюро предложил сократить фильм, свести две серии в одну, дописав и досняв необходимые эпизоды, в которых освещалась бы руководящая роль партийной организации. Возражать не полагалось. Но я сказал:

— В одну серию нельзя. Я не берусь.
Сталин отошел набить трубку — на маленьком столике у него лежали коробки «Герцеговины флор».
— Идиот, с кем ты споришь? — шепнул Берия.
— Ну, что, — сказал Сталин, — послушаем Герасимова.

Я заговорил. Говорил непривычно долго и запальчиво, открывал книгу, что-то цитировал — доказывал, что, по сути, перед нами эпос и нельзя выбрасывать из фильма массовые народные сцены, эвакуацию и отступление — иначе не прозвучит и тема сопротивления. И вообще нельзя сводить две серии в одну, тем более, что придется кое-что доснять. Наконец, у меня так пересохло горло, что я замолк.

Сталин смотрел с интересом — кто это берется ему возражать? Страха не было — было интуитивное ощущение, что все кончится хорошо.

Время — за полночь. Все устали. Молотов предложил:
— Пусть делает две серии.
Кто-то с ним согласился. Сталин сказал:
— Вот какой упрямый человек. Ну что, дадим ему сделать две серии? Пусть работает. Важно, что мы вовремя его поправили. Лучше поговорить здесь, в узком кругу, предостеречь от ошибок, чем ждать, пока эти ошибки станут предметом общего обсуждения.Работа над фильмом продолжалась.